суббота, 29 декабря 2018 г.

М. Кастельс «Власть коммуникации» - Часть II



Вспомним, что одно из основных условий научного знания – это его верифицируемость. Но о какой верифицируемости можно говорить, когда на странице 299 мы читаем, что «Некоторые из данных, представленных в этом анализе, были получены из надежных веб-источников» (курсив – А.Ч.)? В  роли этих надежных веб(!)-источников в ссылке мы находим http://www.freedomhouse.org, http://www.lenta.ru и http://www.oprf.ru. У нас нет претензий к достойной организации freedomhouse, Общественной палате или «Ленте» и иным, указанным автором источникам, но поскольку приведенные в общем списке источники не равноценны, хотелось бы все же большей конкретики – какими именно данными пользовался автор и на что опирался, формулирую теле или иные идеи.  Что именно и почему позволяет ему определять их как надежные?

Между тем, в монографии М. Кастельса дается глубокий и всесторонний анализ истории медиакоммуникации в аспекте СМИ и сети Интернет. Первые три главы полностью посвящены истории вопроса и теории сетевого общества. Автор подробно рассматривает институциональный аспект медиакоммунникации, уделяет колоссальное внимание маркетингу СМИ, приводит примеры слияний и поглощений в этой сфере. Анализируя трансформацию предпочтений потребителя, автор опирается на опросы ведущих бюро, что ценно само по себе.

Особенно подробно он останавливается на военных операциях США в Ираке и изучает манипуляцию сознанием американцев посредством СМИ. При этом М. Кастельс практически отрывает СМИ от власти, делая упор на коммерческой составляющей, что далеко не всегда верно, с учетом партийной принадлежности журналистов CNN. Последний факт автор почему-то обходит стороной.

В работе много и частных, но от этого не менее интересных и важных аспектов информационного общества. Так М. Кастельс рассматривает феномен блогосферы, указывая на формирование новых каналов коммуникации. «Во всем мире большинство блогов персональны по своей природе. По данным исследования Центра Пью в рамках проекта “Интернет и образ жизни американцев”, 52% блогеров утверждают, что они ведут блог преимущественно для себя, а 32% — для своей аудитории [Lenhart, Fox, 2006, р. iii]. Таким образом, в определенном смысле значительная часть этой формы массовой самокоммуникации ближе к “электронному аутизму”, чем к настоящей коммуникации. Поэтому любой пост в Интернете независимо от намерений автора становится бутылкой, дрейфующей в океане глобальной коммуникации, сообщением, подверженным передаче и редактированию самым неожиданным образом» [85].

С идеей «электронного аутизма» сложно не согласиться. Более того, актуальность темы «электронного аутизма» будет лишь возрастать в ситуации ослабевающих социальных связей и усиливающейся атомарности общества в постиндустриальной цивилизации с одной стороны, и стремления сохранить собственную идентичность в условиях всепроникающего агрессивного информационного поля – с другой.

Информационное общество предоставляет новые возможности для реализации контроля, что полностью выпадает из поля зрения М. Кастельса. Между тем, именно это становится причиной того, что в информационном обществе физическое тело «отступает» перед телом социальным, границы которого с одной стороны значительно шире, но при этом и куда более прозрачны и легко разрушаются в силу любого внешнего давления. Физическое тело становится крайне уязвимым по причине размытости его границ в связи с всепроникающим информационным шумом. Данная ситуация приводит с одной стороны к росту стремления к самоконтролю, а с другой – к проблеме самоидентификации. Потребность в формировании своего «культурного профиля» будет только возрастать, ибо это есть механизм выстраивания границ, а «любительское творчество», в частности ведение блогов и он-лайн дневников – это одно из проявлений этой тенденции. Человек стремиться оставить «след», маркировать свое присутствие, при том, что адресат в данной деятельности полностью утрачивает значение. Но М. Кастельс слишком «романтизирует» информационное общество, чтобы увязать его с новыми формами контроля.

Большое внимание М. Кастельс уделил экономике медиа. Он указал на процесс «специализации», когда холдинги избавляются от непрофильных активов, концентрируясь на тех или иных областях медиарынка, что позволяет им лучше удовлетворять интересы потребителя. Автор рассмотрел вопросы концентрации СМИ у крайне ограниченного количества медиагрупп, которые сливаются в глобальные медиасети. Последние же, в свою очередь, стремятся контролировать сетевое пространство Интернет. Иными словами, М. Кастельс видит связь между возрастанием контроля и бизнес-стратегиями, но упорно исключает из этой логической цепочки концепт власти, явленный бюрократическими институциями. Это при том, что именно коммерциализация является сегодня главным рычагом контроля и манипуляции.

Информационное общество, по мнению автора, фактически создает «творческую аудиторию», генерирующие собственные смыслы. «Мы перешли от массовых коммуникаций, обращающихся к аудитории, к активной аудитории, созидающей собственный смысл в ходе сопоставления своего опыта с получаемой из однонаправленного потока информацией. Таким образом, мы наблюдаем рост интерактивного производства смысла. Это и есть то, что я называю творческой аудиторией, источником культуры смешения, которая характеризует мир массовой самокоммуникации» [157].

Между тем, не стоит обольщаться на тему творческого потенциала аудитории в аспекте созидания собственных смыслов. Человек по природе своей не в состоянии создать ровным счетом ничего такого, чего бы уже не было в его социокультурном опыте. По этой причине все «смыслы» – это не более чем перманентная пересборка культурных паттернов, а «интерактивное производство смысла» – результат манипулятивного консенсуса власти, представляющей интересы тех или иных бизнес-групп, и транслирующей эти интересы посредством медиакоммуникации. Свобода выбора/генерации смыслов и стратегий – это не более, чем свобода супермаркета, когда ты можешь выбрать лишь из представленного на полках, но не можешь создать принципиально новый товар.

М. Кастельс предлагает свой вариант типологии установления контроля за медиакоммуникациями, за образец взяв три страны – США, Россию и Китай. Это весьма интересный подход, в котором присутствует много рационального, но опять же, как и в вышеназванных примерах, автор не удерживается в рамках научного дискурса, пускаясь в публицистику. Читаем на странице 301: «Диапазон бюрократического давления на медиа так же разнообразен, как непредсказуем. По данным из надежных источников, которые я не могу раскрывать из опасения возможных санкций, публикация репортажей, неугодных властям (национальным, региональным или местным), может вызвать ряд последствий. Это могут быть визиты сотрудников пожарной инспекции или санитарно-эпидемиологических станций, в результате которых могут быть отменены разрешения на эксплуатацию помещений.

Или, если пресс-центр расположен на верхнем этаже здания, лифт может внезапно перестать работать, а его ремонт будет длиться бесконечно…». Как не сложно догадаться, речь идет о России. И мы в очередной раз остаемся без цифр, фактов и научных доказательств. Ссылка на источники, которые он не может называть по соображениям безопасности этих источников, вообще уводит нас куда-то в маргинальный дискурс интернет-издания «Медуза». Разумеется, никто не отрицает наличие разного рода косвенных видов контроля со стороны государственных структур за СМИ в России, но в научной монографии хотелось бы видеть именно строгую логику и сравнительный анализ, а не публицистику. Однако следующий абзац лишает нас последней надежды на научность: «Ведущие политические оппоненты, такие, как Гарри Каспаров, Владимир Рыжков, представители главной оппозиционной партии (коммунисты) и даже бывшие политические союзники Путина, такие как Михаил Касьянов и Андрей Илларионов, почти исчезли с телевизионных экранов». Если Каспаров и Рыжков, по мнению М. Кастельса – это ведущие политические оппоненты, то читатель вполне может представить себе уровень анализа автора и глубину его познаний в социальной жизни и политике России. Даже, если мы примем во внимание, что речь идет о 2008 годе.

М. Кастельс отмечает, что для манипуляции общественным сознанием используют самые разные механизмы и образы. В частности, он подробно рассматривает использование тезиса о парниковом эффекте в ходе выборов Б. Обамы. «Экологические движения» уже давно стали ударным отрядом политических компаний, что вполне может стать предметом отдельного рассмотрения в любой научной работе. В данном же случае примечательно другое: М. Кастельс не определяет это как «манипуляцию», а указывает на «парниковый эффект» как реально существующий факт. И это при том, что научный мир так и не пришел к консенсусу по данному вопросу. Иными словами, мы видим, что сознание самого исследователя не свободно от манипуляций, что, вне всяких сомнения, интересно само по себе. Возможно, именно поэтому нам вновь хотелось бы обратить внимание на проблему верификации научного знания и очевидной для читателя политической ангажированности автора – фраза «с 2008 года Барак Обама вершит историю» не оставляет пространства для воображения. Причем, вполне возможно, самому автору это вовсе не представляется столь уж очевидным. Теория о роли личности в истории всегда вызывала сомнения у серьезных исследователей, а в ХХ веке от нее практически полностью отошли и сегодня к ней не обращаются. Б.Обама, В.Путин или Э.Макрон – это наиболее удачные медийные продукты начала XXI, хорошо продаваемые консенсусные симулякры, артикулирующие интересы тех или иных бизнес-групп, а не свои собственные. «Вершить историю» в эпоху глобализации могут только транснациональные корпорации, но никак не медийные продукты.

Работа снабжена большим количеством схем, графиков и разного рода сравнительных таблиц, очень полезных для политологов, социологов и специалистов в области коммуникации. Примечательно, что политическая ангажированность просматривается даже здесь – в монографии представлена внушительная и подробная хронологическая таблица фейков, сфабрикованных политическими оппонентами Б. Обамы и Х. Клинтон и запущенных в ходе предвыборной компании с целью дискредитации этих политиков. При этом М. Кастельс не приводит аналогичной таблицы фальшивок, сфабрикованных в лагере Б. Обамы и Х. Клинтон в адрес конкурентов.

Монография Мануэля Кастельса «Власть коммуникации» – яркий пример того, что могут сделать собственные политические убеждения и ангажированность с научным поиском. В этом видится серьезная проблема гуманитарного знания. В отличие от физиков, химиком или математиков, опирающихся на формулы и эмпирические данные, представители гуманитарного корпуса чаще, чем того бы хотелось, оперируют субъективными интерпретациями. Разумеется, научное знание во многом относительно, но имеет ли право ученый ставить свои научные изыскания в столь сильную зависимость от политических убеждений? А с другой стороны, может ли он быть от них свободен? Впрочем, все это риторические вопросы. Что до монографии, то материалы, собранные в ней, вне всяких сомнений будут весьма полезны тем, кто желает разобраться с динамикой коммуникативного пространства цивилизации XXI века.

Примечания:
1.    Кастельс М. Власть коммуникации. Серия «Переводные учебники ВШЭ». Изд-во ВШЭ, 2016 – С.136. Все цитирования по данной книге М. Кастельса.

Комментариев нет:

Отправка комментария